Тому, кто горд исконной густопсовостью
Их, в общем, двое сейчас в европейском кино, сверхуспешных, фестивально и зрительски-кассово обласканных режиссёров непрестижно эмигрантского происхождения: француз из Туниса Абделатиф Кешиш и турецкий немец Фатих Акин. Оба, не стыдясь, в выборе тем и визуального ряда эксплуатируют свой неопрятный, с душком провенанс, оба самим наглым и заметным существованием своим донельзя раздражают угрюмо забаррикадировавшую мозг неотрефлексированным неприятием политкорректности публику, оба в восприятии большинства идеально вписываются в новотолерантный канон взгляда на мигрантов в Европе, оба этот канон по-настоящему, хоть и по-разному подрывают. Кешиш с французской элегантностью лицемерия предпочитает показывать своих французских арабов большими европейцами, чем сами французы, обходя проблемы интеграции как надуманные и малоинтересные на фоне цветущего многообразия их жизней, а проблемы расизма и дискриминации - как оставшиеся в постыдном прошлом вместе с умершей от сифилиса насельницей человеческого зоопарка, готтентотской женщиной Саарти Бартман, варварские пережитки. Акин агрессивно отвергает благодушие старшего коллеги. 'Восковой в натуральную величину слепок с тела Бартман, со всеми особенностями её стеатопигии и оттопыренных половых губ, всё так же хранится в парижском Музее Человека, хоть и не выставляется из этических соображений',- - говорил он, критикуя 'Чёрную Венеру' Кешиша, а больше позднейшие заигрывания того с партией Марины Ле Пен, -' Но нет ничего эфемернее сиюминутных этических соображений. Я уверен, что стоит нам ослабить свой антирасистский пафос, позорное анатомическое пособие снова будет выставлено, и в Саарти снова увидят в первую очередь откляченную негритянскую задницу, а не не человека, которым она была!'
Собственно, все фильмы Акина - о том, что любой мигрант в Европе, в любом причём поколении, до сих пор воспринимается единственно как откляченная негритянская задница. Что шаблонных, то есть готовых обывателю на потребу взглядов на мигранта два: простонародный, брезливо-враждебный ('Уберите отсюда этот человеческий мусор, он вонюч и преступен!'), и просвещенный, брезгливо-жалостливый ('Бред и ужас Востока, пыльная катастрофа Азии, зелень только на знамени пророка, здесь ничего не растёт, кроме усов. Мудрость Востока - это мудрость битых, так возрыдаем же об их участи!'). Что Запад, обвиняющий иные цивилизации в сбрасывании местного населения со счетов, как пыли, как песка на исторических колёсах, сам совершенно не интересуется индивидуальным под этикеткой 'лицо эмигрантсткого происхождения'. Что мертвенность сковавших Запад клише по отношению к тем, кому навязан статус чужаков, корёжит жизни своих же, первосортных, белокожих, потому что свои и чужие срослись-сроднились за три поколения так, что не разорвёшь бескровно, но только с болью, с кишками наружу, с мозгами, брызнувшими на тротуар.
Фактической основой сценария фильма 'На пределе' (неудачный перевод немецкого 'Aus dem Nischts', буквально - 'среди бела дня', 'среди ясного неба') - послужил теракт, совершенный в июне две тысячи четвёртого года в Кёльне, на Койпштрассе, в самом центре турецкого квартала. В результате теракта пострадали двадцать два человека, четверо остались калеками. Кустарная, начинённая гвоздями, но с дистанционным управлением бомба, якобы небрежно оставленная в портфеле, прикреплённом к багажнику велосипеда, сдетонировала у стены турецкой парикмахерской. Парикмахерская выгорела полностью, повреждены были также интерьеры близлежащих магазинов и многочисленные припаркованные на Койпштрассе автомобили. Скандальным расследование теракта на Койпштрассе стало в особенности потому, что вина в нём праворадикальных, неофашистских сил была доказана лишь в две тысячи одиннадцатом году, с огромным то есть опозданием относительно графика расследований такого рода инцидентов. В течение семи практически лет полиция и прочие органы правопорядка упорно искали в нём привычный публике исламистский след, игнорируя подчас прямые улики (записи, например, с камер видеонаблюдения). Лишь отчаянное желание быть услышанным Явуза Селима Нарина, адвоката, ранее представлявшего семью Теодороса Булгаридеса, убитого нацистами в Мюнхене в две тысячи пятом году, заставило следствие выйти из замкнутого круга стандартных в эмигрантском формате преступных мотиваций мести, шантажа, ссор из-за сфер влияния в наркоторговле и краснофонарном бизнесе, а также длинных шупалец Партии Свободного Курдистана и посмотреть реальности в лицо. Неохотно, из-под палки посмотреть - и тут же забиться обратно, за охраняющие внутренний уют флажки ('Хурма, сурьма, другая раса').
В Каннском интервью каналу Арте Акин признавался, что уже выбрать актрису на главную роль потерявшей мужа и сына женщины из местных стало для него практически невозможным квестом: 'Наши прекрасные арийские блондинки неизменно уходили от ситуации на дистанцию вытянутой руки, мне не удавалось заставить их поверить в то и убедить зрителя в том, что это могло произойти и с ними тоже. У меня не было выбора, кроме как взять никогда до того не снимавшуюся в Германии и во-многом растерявшую в Голливуде наши повадки Диану Крюгер. И я горжусь ею. Здесь она встала вровень с Ханной Шигуллой'. Самоуверенное заявление Акина имеет, однако, под собой, веские основания. Диана Крюгер, играющая в 'На пределе' недоучившуюся германистку в тату и пирсинге, вышедшую замуж по кошачьей похоти за чуть отвратно красивого турка, у которого в студенчестве покупала травку, родившая от него очаровательного, как все дети-метисы, очкарика, безработная, неприкаянная, не имеющая во вдовстве иных средств, кроме мужниной страховки, но честно и до конца преданная семье и букве закона - ненатужно и непринуждённо воплощает собой современную Германию, как Шигулла у Фассбиндера воплощала послевоенную ФРГ. Лучшее в современной Германии Крюгер воплощает, верящее в кружево красивых слов и живущее в соответствии с провозглашаемыми левыми политиками максимами, отвергающее расизм как форму мизантропии и даже снобизм как форму отчаяния. И оттого именно она - обречена.
