Эдди: Каннибал-лунатик

Вдохновение. Для любого истинного представителя высоких сфер литературы, кинематографа, музыки ль или живописи эта иноприродная субстанция, формирующаяся и взращиваемая где-то в глубинах подсознательного или вовсе бессознательного, где-то в потаенных уголках души, является, пожалуй, тем единственным и неизбывным источником, из которого можно всласть напиться и, увы, не захлебнуться, ибо вдохновение мучительно скоротечно.

Некогда увенчанный лаврами высокоэстетствующего признания датский художник Ларс Олафссен в поисках утраченного вдохновения из родного королевства Гамлета и Триера переезжает в обыденную столицу града канадского Онтарио с вящим намерением не навредить, а поучительствовать среди местных Бивисов и Баттхедов, одним из которых оказывается худосочный эмоподобный чувачок по имени Эдди, страдающий перманентными приступами лунатизма, каннибализма, неуемного спермотоксикоза, а в финале - обильным слезоточивым отходняком. Узрев сего печального ангела смерти-тире-живьем гниющего муза., Ларс даже не догадывался, что вдохновение к нему польется буквально сразу. Правда, будет оно иметь неприятный запашок истлевшей плоти и багровый цвет крови, но это, увы, мелочи истинного искусства.

Впервые широко представленный в рамках международного кинофестиваля в Карловых Варах и на ряде сугубо жанровых фестивалей ужасов от Лунда до Остина, фильм 'Эдди - каннибал-лунатик' 2012 года является первой по счету полноформатной картиной канадского дебютанта Бориса Родригеса, который, к счастью ль или к сожалению, совсем не является ни ближайшим, ни дальним родственником Родригесу Роберту, на всяческом изобретательно-кровопускательном грайндхаусе съевшем не одну собаку. Впрочем, отнести фильм Бориса Родригеса исключительно к трэшу было бы очень большой ошибкой, ибо 'Эдди - каннибал-лунатик' при всей кажущейся беззаботной шизофреничности действа и обилия яркого реалистичного насилия едва ли принадлежит к категории чистых фильмов ужасов или черных комедий как таковых, хотя и сочетает в симбиотическо-меметичном танце макабра обе этих жанровых линии, обыгрывая к тому же с воистину неподдельным интересом такие субжанры хоррора, как некрореализм, каннибал-муви и зомби-муви. При условии пристальной молекулярной детализации в картине Родригеса. пускай и в слегка опопсевшем виде, можно рассмотреть прямые отсылки к небезызвестной 'Русалке в канализации' из японского цикла 'Подопытная свинка', отсылки преимущественно на уровне общей темы взаимоотношений художника с внешним миром и его столкновения с силами вне привычной обыденности, но не на уровне киноязыка. Там, где у Хино мрак и жесть, у Бориса Родригеса - непринужденность и гротеск, облегчающие довольно таки непростую идею, заложенную в фильм изначально тротилом современного шик-постмодерна.

В большей степени 'Эдди - каннибал-лунатик' сосредоточен не на самом несчастного Эдди, главном герое скорее постфактум, но по сути носящем рясу овеществленной метафоры катализатора вдохновения - фрика и изгоя, которого искренне хочется пожалеть на всем протяжении фильма, лишенного волей извне всех прелестей нормальной жизни и вырванного с корнями из социума -, сколь на истории достопочтенного художника Олафа, чей увядший дотоле талант начинает пробуждаться и цвести бодлеровским образом под тотальным воздействием разрушительных сил, имя которым - Танатос. Искусство, порожденное Смертью, тем не менее не становится продуктом внутреннего вырождения художника, избравшего для себя извилистый путь по тропе искушения и пороков вместо обретения желанного вдохновения через кропотливый труд и мучения, свою, а не чужую кровь. Для него, если угодно, Эдди не более чем инструмент для всех новых и новых живописных творений - не человек, требующий спасения, а его эфемерная тень, под которой можно укрыться, насытиться ее теплом, излучающим столь необходимое вдохновение, дабы потом оставить умирать, не сожалея ни о чем, а наслаждаясь бессовестно полученной таким вот девиантным способом славой. Если Эдди своей карикатурной рисовкой характера вызывает к себе симпатию, сочувствие, добродушную ухмылку, сострадание и даже любовь, несмотря на то, что это любовь по сути к обесчеловеченному чудовищу, то Олаф - ничего больше, кроме явственного омерзения. Эдди еще можно спасти, но Олафа, поддавшемся всем темным проявлениям искусства, как и лавкрафтианский Ричард Пикман, - уже слишком поздно. Живущий в кривозеркальном ирреальном междумирье Эдди - не каннибал и не лунатик, не монстр, но и не человек, а просто символ утраты всяких ориентиров в жизни, бессловесный и беспомощный некто, которым просто воспользовался самодовольный Творец, на самом-то деле пишущий свои картины не маслом, а кровью, добытой для него бесконечными ночами пареньком, у которого никогда не было в жизни ничего по-настоящему вдохновляющего.

Вдохновение. Для любого истинного представителя высоких сфер литературы, кинематографа, музыки ль или живописи эта иноприродная субстанция, формирующаяся и взращиваемая где-то в глубинах подсознательного или вовсе бессознательного, где-то в потаенных уголках души, является, пожалуй, тем единственным и неизбывным источником, из которого можно всласть напиться и, увы, не захлебнуться, ибо вдохновение мучительно скоротечно.

Некогда увенчанный лаврами высокоэстетствующего признания датский художник Ларс Олафссен в поисках утраченного вдохновения из родного королевства Гамлета и Триера переезжает в обыденную столицу града канадского Онтарио с вящим намерением не навредить, а поучительствовать среди местных Бивисов и Баттхедов, одним из которых оказывается худосочный эмоподобный чувачок по имени Эдди, страдающий перманентными приступами лунатизма, каннибализма, неуемного спермотоксикоза, а в финале - обильным слезоточивым отходняком. Узрев сего печального ангела смерти-тире-живьем гниющего муза., Ларс даже не догадывался, что вдохновение к нему польется буквально сразу. Правда, будет оно иметь неприятный запашок истлевшей плоти и багровый цвет крови, но это, увы, мелочи истинного искусства.

Впервые широко представленный в рамках международного кинофестиваля в Карловых Варах и на ряде сугубо жанровых фестивалей ужасов от Лунда до Остина, фильм 'Эдди - каннибал-лунатик' 2012 года является первой по счету полноформатной картиной канадского дебютанта Бориса Родригеса, который, к счастью ль или к сожалению, совсем не является ни ближайшим, ни дальним родственником Родригесу Роберту, на всяческом изобретательно-кровопускательном грайндхаусе съевшем не одну собаку. Впрочем, отнести фильм Бориса Родригеса исключительно к трэшу было бы очень большой ошибкой, ибо 'Эдди - каннибал-лунатик' при всей кажущейся беззаботной шизофреничности действа и обилия яркого реалистичного насилия едва ли принадлежит к категории чистых фильмов ужасов или черных комедий как таковых, хотя и сочетает в симбиотическо-меметичном танце макабра обе этих жанровых линии, обыгрывая к тому же с воистину неподдельным интересом такие субжанры хоррора, как некрореализм, каннибал-муви и зомби-муви. При условии пристальной молкулярной детализации в картине Родригеса. пускай и в слегка опопсевшем виде, можно рассмотреть прямые отсылки к небезызвестной 'Русалке в канализации' из японского цикла 'Подопытная свинка', отслыки преимущественно на уровне общей темы взаимоотношений художника с внешним миром и его столкновения с силами вне привычной обыденности, но не на уровне киноязыка. Там, где у Хино мрак и жесть, у Бориса Родригеса - непринужденность и гротеск, облегчающие довольно таки непростую идею, заложенную в фильм изначально тротилом современного шик-постмодерна.

В большей степени 'Эдди - каннибал-лунатик' сосредоточен не на самом несчастного Эдди, главном герое скорее постфактум, но по сути носящем рясу овеществленной метафоры катализатора вдохновения - фрика и изгоя, которого искренне хочется пожалеть на всем протяжении фильма, лишенного волей извне всех прелестей нормальной жизни и вырванного с корнями из социума -, сколь на истории достопочтенного художника Олафа, чей увядший дотоле талант начинает пробуждаться и цвести бодлеровским образом под тотальным воздействием разрушительных сил, имя которым - Танатос. Искусство, порожденное Смертью, тем не менее не становится продуктом внутреннего вырождения художника, избравшего для себя извилистый путь по тропе искушения и пороков вместо обретения желанного вдохновения через кропотливый труд и мучения, свою, а не чужую кровь. Для него, если угодно, Эдди не более чем инструмент для всех новых и новых живописных творений - не человек, требующий спасения, а его эфемерная тень, под которой можно укрыться, насытиться ее теплом, излучающим столь необходимое вдохновение, дабы потом оставить умирать, не сожалея ни о чем, а наслаждаясь бессовестно полученной таким вот девиантным способом славой. Если Эдди своей карикатурной рисовкой характера вызывает к себе симпатию, сочувствие, добродушную ухмылку, сострадание и даже любовь, несмотря на то, что это любовь по сути к обесчеловеченному чудовищу, то Олаф - ничего больше, кроме явственного омерзения. Эдди еще можно спасти, но Олафа, поддавшемся всем темным проявлениям искусства, как и лавкрафтианский Ричард Пикман, - уже слишком поздно. Живущий в кривозеркальном ирреальном междумирье Эдди - не каннибал и не лунатик, не монстр, но и не человек, а просто символ утраты всяких ориентиров в жизни, бессловесный и беспомощный некто, которым просто воспользовался самодовольный Творец, на самом-то деле пишущий свои картины не маслом, а кровью, добытой для него бесконечными ночами пареньком, у которого никогда не было в жизни ничего по-настоящему вдохновляющего.

6 из 10

Широкоизвестный художник Ларс Олафссен, уже лет десять после аварии ничего не рисовавший, приезжает в канадский городок Онтарио для трудоустройства в местную школу учителем ИЗО. У руководства школы оказывается беда с финансированием, поэтому они до поры до времени приглядывали за слабоумным парнем Эдди, в обмен на пожертвования его богатой тётушки. Но тётя дала дуба, и директор не придумал ничего оригинальней, как впарить новоиспечённому учителю ушибленного Эдди, чтоб тот какое-то время пожил у него в квартире. Чай деньги какие-нибудь школе перечислят. Правда, они забыли упомянуть, что иногда на Эда накатывает депрессняк, вследствие чего тот бродит во сне, пожирая подвернувшуюся под ноги дичь. Что, конечно же, Ларс быстро замечает. Надо бы и отказаться от авантюры, но в жутких картинах расчленённых животных художник неожиданно находит вдохновение.

Когда режиссёр не уверен, что из его проекта получится что-то ужасающе страшное, он либо вынужден прибегать к каким-нибудь обманкам под занавес, либо подрубает юмор. Фильм канадского режиссёра с зачётным именем Борис Родригес из второго сорта теста. Я не уверен, конечно, как дело было. Может Борис и правда не видел то, что довелось мне, либо это случай А.Кончаловского с кином «Побег» (“«Беглец»? Не, не слышал.”) В общем, оригинальная история очень отдаёт стареньким эпизодом «Баек из Склепа» с Тимом Ротом, где тот тоже ловил вдохновение, глядя на трупы. Но не без находок. Замут в «Э:К-Л» будет даже поинтересней и изобретательней. Да вот только удар в итоге реально выходит в копейку. Я не знаю почему, но меня что раньше, что сейчас как-то совершенно не трогает тема смерти ради искусства. По-моему, подобное психическое расстройство каждый раз переваливают на слабых людей, часто находящихся на грани творческого кризиса. В кино это состояние смотрелось бы куда выигрышнее в руках по настоящему озверевшего, но расчётливого Мастера, который бы не лажал ситуацию предсказуемо уже на третьей жертве.

Что до темы лунатизмо-каннибализма, то тут вообще вышло странно. Если поначалу во всё ещё можно как-то поверить, то дальше у Эда аппетиты растут в прогрессии, и он всё больше начинает напоминать простого зомби. То за куском мяса на скоростном снегоходе погонит в труселях за несколько километров, то полгорода пустит в расход. Что это за лунатизм такой, когда, по идее, ничего не соображающий чел, остервенело кидается на всех, выдирая по куску, и каждый раз находит дорогу домой? Это уже Синистер какой-то. Шуток в фильме не так много, как хотелось бы, но они есть. Больше всего веселит местный шериф, постоянно докапывающийся до приезжего, и радиоведущий, вещающий по радио в машине у Ларса, которому в любом классическом произведении, будь то Моцарт или Пуччини, постоянно мерещатся кровавые натуралистические подробности музыки.

На раз смотрится вполне бодро. Расчленёнки и кровищи не поскупились добавить (правда видно, что отсчитывали по мерным весам на сцену). Но во второй раз всё-таки пересматривать вряд ли захочется. Уж больно простовато кино в плане реализации. Я такие пачками ел.

6 из 10