Моя мать

Кристоф Оноре чуть более, чем наполовину является режиссёром буржуазным, нарочито лощенным и переслащенным в своей неприкрытой педантичности и эстетичности. Выпорхнув из гнезда небезызвестного Кайю дю синема, Оноре мировоззренчески далек что от Годара, что от Трюффо, что от Эсташа, снимая, за исключением, пожалуй, дебютной ленты «Мужчины Сесиль Кассар», но сильнее всего третьей его по счету режиссерской работы «Моя мать» и более позднего «Мужчины в ванной», — не ревизионистское, провокационное и гиперреалистическое кино, а конъюнктурно-открыточное, призывно-чувственное и примиряющее серую будничность мещанства и консьюмеризм буржуа, слепо живущих и тупо жующих. Оноре, в отличии от появившегося чуть раньше Гаспара Ноэ, отторгал из себя всякую диалектику бунта, не примыкая ни к новым левакам, ни к старым контрреволюционерам, хотя и на уровне синефильского познания впитывая в себя находки Беккеров и Луи Маля, от которого в первую очередь Оноре перенял манеру чрезвычайно аккуратно говорить о табуированных темах, все в той же «Моей матери» 2004 года, к примеру, за основу сюжета которой был взят роман левака-антифашиста, чувственного анархиста и философа постмодернизма Жоржа Батая, своим литературным текстом благодаря Оноре встроенному в современный социальный контекст, когда уже понятие пресловутой свободы вкупе с тотальным отрицанием нравственности обрело беспрекословное свое воплощение.

Ma mere, так подозрительно созвучное Ma mort (моя мать и есть моей смертью), иллюстрирует в манере типичной семейно-бытовой драмы, таковой по сути ни в коей своей мере не являясь, скорее принадлежа к трансгрессивным философским шокодрамам, сходясь в торжественной тождественности с Пазолини и Брейя, батаевскую философскую идею об опыте экстаза, познания невозможного, деструктивного, иррационального, разьедающего серной кислотой все существующие постулаты, нормы, фиктивные по определению формы морального самосознания. Нигилизм hoc est quod. Батай, этот певун социального дна, тем не менее в отличии от Жана Жене не обретал красоту в порнографической демонстрации мерзостей, но, глядя на подлунный мир из смрадного колодца, интуитивно находил ключи к спасению общества, погрязнувшего чёрт те в чем. Опыт социального нездоровья, тотальной патологии как парадоксальный метод катарсического очищения, оттого в «Моей матери» финал порождает отрицание сладостного падения; герой Луи Гарреля, закрепляющего за собой типаж порочной невинности, не желает умирать, гноя и истлевая, просто потому что так хочет его Мать, распутная и безумная Элен, бросившая его сперва напроизвол, потом бабушке, потом не менее колоритному отцу, тихоне-девианту, не давшему сыну ничего. Но Мать, сызнова ворвавшаяся в его хаотичную жизнь, намерена его лишить даже этого «ничего», открыв ему свой мир, где доступно всё и все, которая наслаждается своим существованием грязной проститутки, и считает своего сына кем-то большим, чем просто сыном.

Между тем, «Моя мать» Оноре при всем филиппике финального трагического эпизода, этого крика отчаяния, не без эксплуатационного наслаждения говорит словами Батая о единении «области эротического экстаза, с могуществом смерти лишающего нас разума, и области окончательной смерти». Эрос и Танатос, что идут рука об руку, и в ряде эпизодов фильма Оноре показывает батаевское отношение к сексу и смерти через преодоление непреодолимого: от смущения до страха. Тема инцеста теряется на периферии, когда к катехизису перверсий, в мире Элен воспринимаемых без дикого отвращения, добавляется некрофилия и каннибализм. Да, намёками, Оноре не позволяет себе маргинально эстетствовать, предаваясь стилю порнографического гиперреализма; тем очевиднее, что Жорж Батай и Габриэль Витткоп одинаково относились с предвосхищением к темам запретного, поскольку поиск немыслимого удовольствия поставлен им превыше всего. Оттого Элен, проститутка не ради обогащения, но идейная, решает за сына кем и чем ему быть, не понимая, что далеко не каждый готов быть раздавленным сей социальной мерзотой. Кристоф Оноре, несомненно, понимает парадоксальность батаевского текста, а потому отсекает от него чрезмерный имморализм, выдерживая вплоть до финала роль эдакого наблюдателя, эдакого кафкианского постороннего, который смотрит на тотальное нисхождение в бездну главных героев, не предпринимая ничего конкретного, но и не вовлекаясь полноценно в этот сферический балаган уродов и выродков. Которых зритель видит глазами Пьера. Пьера, что не в силах противиться воле своей названной матери. Пьера, который обречён не получать экстаз от отрицания всего, но лишь страдать, тлея в саморазрушении. Мать с успехом выскоблила из него душу, завладела не в переносном, а в прямом смысле его телом, сделав его член своей собственностью и решив за него: нужно ли ему иметь вообще столь познавательный опыт мрака или нет. Но, по Батаю, тяга к сексу, что рифмуется с притяжением к смерти, является первоосновой сущностного понимания бытия, его непрерывности, нескончаемости, даром что этим процессом руководит совершенно конченная мамаша.

Кристоф Оноре чуть более, чем наполовину является режиссёром буржуазным, нарочито лощенным и переслащенным в своей неприкрытой педантичности и эстетичности. Выпорхнув из гнезда небезызвестного Кайю дю синема, Оноре мировоззренчески далек что от Годара, что от Трюффо, что от Эсташа, снимая, за исключением, пожалуй, дебютной ленты 'Мужчины Сесиль Кассар', но сильнее всего третьей его по счету режиссерской работы 'Моя мать' и более позднего 'Мужчины в ванной', - не ревизионистское, провокационное и гиперреалистическое кино, а конъюнктурно-открыточное, призывно-чувственное и примиряющее серую будничность мещанства и консьюмеризм буржуа, слепо живущих и тупо жующих. Оноре, в отличии от появившегося чуть раньше Гаспара Ноэ, отторгал из себя всякую диалектику бунта, не примыкая ни к новым левакам, ни к старым контрреволюционерам, хотя и на уровне синефильского познания впитывая в себя находки Беккеров и Луи Маля, от которого в первую очередь Оноре перенял манеру чрезвычайно аккуратно говорить о табуированных темах, все в той же 'Моей матери' 2004 года, к примеру, за основу сюжета которой был взят роман левака-антифашиста, чувственного анархиста и философа постмодернизма Жоржа Батая, своим литературным текстом благодаря Оноре встроенному в современный социальный контекст, когда уже понятие пресловутой свободы вкупе с тотальным отрицанием нравственности обрело беспрекословное свое воплощение.

Ma mere, так подозрительно созвучное Ma mort (моя мать и есть моей смертью), иллюстрирует в манере типичной семейно-бытовой драмы, таковой по сути ни в коей своей мере не являясь, скорее принадлежа к трансгрессивным философским шокодрамам, сходясь в торжественной тождественности с Пазолини и Брейя, батаевскую философскую идею об опыте экстаза, познания невозможного, деструктивного, иррационального, разьедающего серной кислотой все существующие постулаты, нормы, фиктивные по определению формы морального самосознания. Нигилизм hoc est quod. Батай, этот певун социального дна, тем не менее в отличии от Жана Жене не обретал красоту в порнографической демонстрации мерзостей, но, глядя на подлунный мир из смрадного колодца, интуитивно находил ключи к спасению общества, погрязнувшего чёрт те в чем. Опыт социального нездоровья, тотальной патологии как парадоксальный метод катарсического очищения, оттого в 'Моей матери' финал порождает отрицание сладостного падения; герой Луи Гарреля, закрепляющего за собой типаж порочной невинности, не желает умирать, гноя и истлевая, просто потому что так хочет его Мать, распутная и безумная Элен, бросившая его сперва напроизвол, потом бабушке, потом не менее колоритному отцу, тихоне-девианту, не давшему сыну ничего. Но Мать, сызнова ворвавшаяся в его хаотичную жизнь, намерена его лишить даже этого 'ничего', открыв ему свой мир, где доступно всё и все, которая наслаждается своим существованием грязной проститутки, и считает своего сына кем-то большим, чем просто сыном.

Между тем, 'Моя мать' Оноре при всем филиппике финального трагического эпизода, этого крика отчаяния, не без эксплуатационного наслаждения говорит словами Батая о единении 'области эротического экстаза, с могуществом смерти лишающего нас разума, и области окончательной смерти'. Эрос и Танатос, что идут рука об руку, и в ряде эпизодов фильма Оноре показывает батаевское отношение к сексу и смерти через преодоление непреодолимого: от смущения до страха. Тема инцеста теряется на периферии, когда к катехизису перверсий, в мире Элен воспринимаемых без дикого отвращения, добавляется некрофилия и каннибализм. Да, намёками, Оноре не позволяет себе маргинально эстетствовать, предаваясь стилю порнографического гиперреализма; тем очевиднее, что Жорж Батай и Габриэль Витткоп одинаково относились с предвосхищением к темам запретного, поскольку поиск немыслимого удовольствия поставлен им превыше всего. Оттого Элен, проститутка не ради обогащения, но идейная, решает за сына кем и чем ему быть, не понимая, что далеко не каждый готов быть раздавленным сей социальной мерзотой. Кристоф Оноре, несомненно, понимает парадоксальность батаевского текста, а потому отсекает от него чрезмерный имморализм, выдерживая вплоть до финала роль эдакого наблюдателя, эдакого кафкианского постороннего, который смотрит на тотальное нисхождение в бездну главных героев, не предпринимая ничего конкретного, но и не вовлекаясь полноценно в этот сферический балаган уродов и выродков. Которых зритель видит глазами Пьера. Пьера, что не в силах противиться воле своей названной матери. Пьера, который обречён не получать экстаз от отрицания всего, но лишь страдать, тлея в саморазрушении. Мать с успехом выскоблила из него душу, завладела не в переносном, а в прямом смысле его телом, сделав его член своей собственностью и решив за него: нужно ли ему столь познавательный опыт мрака или нет. Но, по Батаю, тяга к сексу, что рифмуется с притяжением к смерти, является первоосновой сущностного понимания бытия, его непрерывности, нескончаемости, даром что этим процессом руководит совершенно конченная мамаша.

Сложно рекомендовать этот фильм к просмотру, он столь же неоднозначен в своих выводах, сколь и в вызываемых им ощущениях. Он будет понятен очень немногим. Также сложно выделить некую главенствующую идею и задумку - все останется в некотором смысле безответным. На мой взгляд, сложно понять не причину и развитие порока, который медленно, не неотвратимо привел к столь разрушительным последствиям, а именно его дуалистическую природу. Главный герой раздираем собственной плотью и одновременно с тем - желанием отказаться от нее. Притом отказаться осознанно, а не просто в силу религиозной привычки или данности. На первых этапах он презирает тело, пренебрегая его удовольствиями, но в пользу иного удовольствия, исходящего Свыше. Желая преодолеть это раздвоение - Пьер соединяет внеположности, объясняя познание через плоть в качестве тесного сопряжения с Богом. Посредником примирения внеположностей выступает его мать, олицетворяющая (вернее сказать 'подменяющая') тайно лелеемый образ девы Марии. В силу наслоения религиозного образа на безоглядную любовь к матери - Пьер безоговорочно доверяет ей, а его догадки касательно этого лишь усиливаются, после того как его мать признается во всех тяжких и демонстрирует свою проституированную природу, являясь 'живым воплощением порока'. После этого Пьер уже не расценивает порок, столь активно отвергаемый им в качестве противоречия, раздвоения. Теперь - это еще один метод познания Бога.

Теперь коснемся образа матери: это женщина ИЩУЩАЯ, несмотря на перверсивность собственного поиска, так как представить ее как БЕГУЩУЮ от действительности посредством погрязания в пороке - просто невозможно. Она пробует на себе все потенциально возможные формы растления, но у нее остается еще один, неопробованный, - инцест, кровосмешение. И это останавливает ее от действия напрямую. Назовем это - совестью, табу, невозможным. Поэтому она предпочитает действовать косвенным образом, заставляя сторонних персонажей растлевать собственного сына. Но и в области порока есть свои профессионалы и свои резонеры. Если в образе матери растление выглядит органично, искусно, по-свойски, то образ Пьер отмечен нескрываемым резонерством и угловатыми попытками уподобить себя матери. Он также лелеет инцестуозную мысль, каждым своим поступком доказывая свою готовность, свой 'профессионализм' матери. Но ее совесть берет свое. Она уезжает, больше не в силах наблюдать за сыном и участвовать в 'распутстве' (с) Она оставляет с ним надзор в лице наименее испорченной особы - Ансель, которую он позже пытается полюбить. Это почти оканчивается успехом, он признается ей в любви, но заставляет ее доказать свои чувства. Ансель насилу справляется с собственной ролью, но без энтузиазма, без 'отданности' делу, рыдая в конце жестокой инсценировки. Это разочаровывает Пьера, поскольку никто не может сравниться с его матерью. Мать возвращается, видит уже 'готового' сына, приноровленного к той роли, которую она втайне желала. И вуаля - главнейшее табу нарушено, прервано. Пьер же, словно подтверждая собственный пафос, резонерство, он окончательно заблудился в себе, так и не поняв той почти неуловимой грани, где начинается фактически Божье запрещение и заканчивается познание Оного с помощью плоти.

Причина, по которой герои фильма совершали чудовищные вещи, остается невыясненной. Их поступки нельзя объяснить материальным пресыщением, склонностью к удовольствиям или же врожденной порочностью. Ответ на это нужно искать в самой личности Батая - назначителя символов и действий.

Фильм отвращает, раздражает, провоцирует. Считаю, что его нужно смотреть лишь тем, кто испытывает подобное метание плоти, расщепленность, неспособность примирения с перевесом в пользу порочности; и тем, кто хочет определиться с собственной сущностью. Но фильм учит и подлинности: если задумал отдаваться пороку, то не витийствуй, не робей, но будь честным с собой до конца, поскольку до крайности доходят лишь единицы, а остальные остаются на начальных этапах растленности, выступая как неофиты запретного, резонеры, 'неумехи', заменяющие неоформленные жажды чего бы то ни было столь банальными и общедоступными вещами.

Пьер. Юный, невинный Пьер. Его глаза еще не видели прелестной женской наготы, руки не касались нежных персей, а крайняя плоть не познала глубины тела дочери Евы. Угловатый и замкнутый подросток, он одинок. Беспорядочная копна волос ниспадает на лицо, на котором, кажется, навсегда застыли печаль и растерянность. В широко распахнутых глазах читается непонимание. Губы то и дело повторяют молитву, обращенную к Деве Марии. Вот он полным надеждой взглядом окидывает белый особняк: настала очередь жить с матерью. Вместо приветственного объятия – толчок исподтишка в бассейн, на завтрак – язвительное оповещение о смерти отца, на ужин – признание в промискуитете. И лишь звуки бушующего моря заглушают громкий плач Пьера, воздетые к небу руки не видны под покровом ночи, а волны, разбившись о берег, уносят с собой его невинность. Мать, стоя позади, лишь довольно ухмыляется.

Говорят, что не существует матерей, которые не любят своих детей. Кристофер Оноре в своем фильме «Моя мать», однако, целенаправленно доказывает обратное. Хелен, шлюха в отставке, отчаянно пытающаяся сохранить былую прыть и усидеть на седле, или на чем-то более остром, приняв эстафету опекунства, начинает вести грязную (во всех смыслах) игру, проверяя психику сына на прочность. По прибытии Пьера домой, она, загадочно улыбаясь, вкладывает ему в руку ключ от двери отцовского кабинета. Настроенный почтить память отца, Пьер, обнаружив сотню порноснимков с влагалищами, снятых во всех возможных ракурсах, и секс-игрушки, от плеток до самотыка, заканчивает тем, что доводит себя до n-ого оргазма, чередуя мастурбацию и долбление в одну из секс-примочек и приправляя все событие струей мочи, сметающей остатки спермы с вырезок порножурналов. Холодный взгляд и приглашение прошвырнуться вечерком по побережью - Пьер уже вылизывает палец проститутки, которым она мгновение назад собирала фекалии со стенок его ануса. Пройдет не так много экранного времени, как под пристальным и словно одобряющем взглядом маман та же самая проститутка обхватывает плотным кольцом интимных мышц член Пьера, пока прохожие удивленно перешептываются, пытаясь припомнить, с каких пор люди стали заниматься сексом на полу торгового центра.

Достаточно обратиться к фильмографии режиссера и узнать, что «Моя мать» стала для Оноре дебютом, чтобы найти оправдание бедности киноязыка. Режиссерское видение проходит едва заметной пунктирной линией, что лишает повествование идейной четкости. Если бы не великолепная игра пугающе достоверной в своем образе Изабель Юппер и правдоподобная растерянность на лице Луи Гарреля, то глубина центрального конфликта бы полностью осталась за кадром. Или бы затерялась на фоне обнаженной плоти, членов и вагин. Оноре скрупулёзно снимает сцены совокупления, заставляя зрителя не раз покраснеть, но когда дело доходит до поворотных драматических моментов, будто сам смущенный глубиной чувств, он отворачивается, утаскивая за собой камеру. Ключевые сцены запечатлены им как будто интуитивно, без строгой композиции и последовательности, что не только ампутирует всяческий смысловой багаж, но и путает зрителя.

Акцент картины все же поставлен не на зрелищность и натуралистичность грязных сцен секса, как может показаться изначально, представляясь сомнительной самоцелью, а на духовное развитие, или скорее деградацию, Пьера. Если в начале фильма богопочитание сына противопоставлялось низким и изощренным занятиям матери, образуя некую полярность между персонажами, то вскоре Пьер уподобляется аморальной Хелене. Всегда ищущий пристанище в вере во Всевышнего, теперь он не может сдержать смех при молитве. Пытаясь заслужить одобрение матери, он увольняет домашних, единственных порядочных людей во всем доме, трахает шлюшек у нее на глазах, попутно вылизывая ее сапоги. «Благослови меня», молвит он, кладя ее руку себе на голову, перед тем, как она откатит в командировку по вызову. Словно глубоко въевшаяся ржавчина, дух Хелены не отпустит Пьера даже в любви, чистой и искренней, отдавая смрадом. Что делать? Уйти в пустыню и, упав на колени, забвенно воззвать к Богу? Поздно, святое обращение забыто уже навсегда.

Пьер. Запутавшийся, отчаявшийся Пьер. Его язык вылизывал потные тела шлюх после соития, пальцы вычерчивали узоры на изгибах плоти, а член познал теплоту не одного влагалища. Постигнувший грех, он покинут. В глазах - непонимание. С губ словно вот-вот сорвется вопрос: «Как же это случилось?». Грехопадение оказалось слишком болезненным, а попытка заслужить любовь матери – неоправданной. Вот наступила встреча после долгой разлуки. Вместо объятия - мерзкий инцест, вместо поцелуя на ночь – приглашение себя порезать, вместо завтрака – апофеоз безумия, последний спетый гимн распутной жизни. И лишь очередная порция мастурбации облегчает минуты смятения, посторонние руки сдерживают внезапный порыв, а острое желание вновь зажить по-человечески прозвучит отчаянным криком. И хоть камера вовремя отворачивается, может показаться, что мать все также ухмыляется.

Раньше я думал, что, если фильм снимается не для развлечения, то значит для поучения. Как, например, мой любимый <b>'Рэквием по мечте'</b>: там показывается деградация человека от самого истока со всеми причинами и последствиями. В этом же фильме моральное и духовное разложение людей находится в апогее от начала фильма. Положительных героев здесь нет. И я даже помышлял написать отрицательную рецензию, но два момента прояснили мне, в чём суть. Замысел режиссёра мне стал понятен, когда в середине фильма после оргии, на которой присутствует мать, сын цитирует Библию.

<i>Послание Римлянам 1 гл. '… И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребства …Они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти; однако не только их делают, но и делающих одобряют'.</i>

К слову скажу, что по мнению известного учителя слова Божьего Дерека Принса, который в молодости изучал греческую философию на языке оригинала, послание к Римлянам является величайшей книгой логики и все труды философов тают перед ней.

А второй момент в самом конце. Подробности раскрывать не имею права, но пришла такая мысль. Люди пьют и принимают наркотики, оттого что им невыносима эта жизнь. Но в фильме герои насыщают себя развратом, потому что им невыносима смерть. Почему смерть? Потому что они уже умерли духовно. Их физическая оболочка ещё хранит признаки красоты и грации, но внутри они как погребённые в гробах – пройдёт время и иссохший скелет рассыпется в прах.

Возвращаясь к ранее сказанному, почему эта рецензия не отрицательная. В 1960 году вышел французский фильм <b>'На последнем дыхании'</b> с ещё молодым Бельмондо. Этот фильм не содержит морали и поэтому я не поставил ему оценку (как и данному фильму). Это просто срез времени, который фиксирует начало новой эпохи – эпохи вседозволенности. А данный фильм показывает, что человечество на пороге кульминации – свобода от всех моральных норм и отказ от них. Чувствуете запах разложения? 50 лет назад это выглядело забавно и смешно, особенно при таком ярком актёрском таланте Бельмондо. И вот 'ребёнок' подрос.

Об игре актёров ничего не говорю, ибо это уже не так важно. Могу только сказать, что сын всегда ходит с удручённым лицом, а мать (<b>Изабель Юппер</b>) с лицом человека, которому уже на всё на… с Эйфелевой башни.

<i>Книга Екклезиаста: 'В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно. … Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы. … И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его'.

</i>

Людям со здоровой психикой не рекомендую смотреть сие творение. Без оценки.

<i><b>Imagine me and you, I do</b></i>

Я не так много видела фильмов у <b>Оноре</b>, но мне показалось, что 'Моя мать' - его самый скандальный. Наряду с <i>'Пианисткой' Ханеке</i> и <i>'Мечтателями' Бертолуччи</i> фильм призван шокировать, поэтому каждое психическое отклонение героев доведено до абсолюта. Как и сцена сексуального характера.

<i><b>I think about you day and night, it's only right</b></i>

Сама история обыгрывает Эдипов комплекс, заложенный в каждом мужчине с рождения. Другое дело, если ребёнку при воспитании не очерчивать никаких границ. Он будет метаться и в итоге, даже страдая, нарушит эти границы. Фильм как раз-таки об этом - об этой черте, которая позволяет либо не позволяет перейти её. Так что говорить, что кино только об инцесте, не совсем правильно. Тут мораль сей истории даже больше в воспитании. А в данном случае - в отсутствии оного. Мать-проститука отдала своего мальчика под опеку бабушки, а когда вернулась, словила тот самый нежный воззраст (лет 20 - ранимая натура) у сына, когда он дико нуждался в матери. И вот, чтобы установить себе хоть какие-то рамки, парень бросается в религию, которая, увы, не спасает его от столь сильной и губительной привязанности к практически новоприобретённой маме. А мать, в свою очередь, своими больными и грязными играми только подогревает интерес своего чада к пороку. Юноша загнан в ловушку. Никогда ещё он так не желал чего-то такого аморального. И как бы с первого взгляда мать и сын не казались противоположностями (проститутка со стажем и религиозный мальчик), они безумно похожи. У обоих границы, которая должна останавливать, нет. Или есть, но она очень далеко. Сказать, что они больны психически, как, допустим Ханекевская героиня <i>'Пианистки'</i> нельзя. Просто то окружение, в котором они живут, разложившееся духовно, сделало их бесповоротно одинокими. И вследствии чего склонными к инцесту. Я долго размышляла над тем, больны ли люди, совершающие инцест, ведь, без сомнения, само это явление ненормально. Но всё же пришла к выводу, что такие люди не больны. В них есть некоторое отклонение, но они делают всё абсолютно осознанно.

<i><b>To think about the girl you love and hold her tight</b></i>

Как режиссёр, исключительно обожающий <b>Луи Гарреля</b> (в чём мы с ним похожи), Оноре и в самый свой скандальный фильм взял Гарреля на главную роль. И должна сказать, что этот паренёк не только удивляет своей искренней игрой и актёрской смелостью, но и выбором картин (как мне кажется, однозначно плохих в его фильмографии нет благодаря влиянию отца - арт-хаусного режиссёра <i>Филиппа Гарреля</i>). <b>Изабель Юппер</b> не в первый раз показывается в амплуа психически неадекватной женщины. Достаточно вспомнить <i>'Пианистку'</i>, не раз упоминаемой ранее. Конечно Юппер не так феноменальна у Оноре, как у Ханеке. Но всё же актриса очень талантлива. И на мой взгляд, во вранцузской киноиндустрии, нет такой актрисы, которая бы справилась со столь неоднозначными ролями лучше.

В общем и в целом, я не назвала бы <b>'Мою мать'</b> самым неприятным зрелищем, которое видела в своей жизни. И до 'Пианистки' по количеству эротических сцен он не дотягивает. Кроме того, не шокирует-то он так сильно, как эта 'Пианистка'! Эта драматически сильная картина, показывающая такую сильную связь между двумя родственниками (как брат с сестрой в тех же 'Мечтателях'), лично мне показалась в меру тяжёлой и в меру реалистичной. Тема для меня новая, поэтому интересная. Оноре исследовал её от и до. Внешне такой меланхоличный и лёгкий, Оноре показал мне себя со стороны серьёзной и психологически тонкой режиссуры. Это вам не грустные <i>'Все песни только о любви', 'Прекрасная смоковница' или 'Парижская история'.</i> 'Моя мать' вышла на новый уровень его творчества.

<i><b>So happy together</b></i>

Я люблю неоднозначные фильмы. Более того, я считаю что про это и стоит снимать кино - про то, чего в нормальной жизни нормальный человек не встретит. Ну хотя бы просто потому, что это тупо интереснее, чем смотреть на обыденность таких же товарищей как и ты. Что-то вроде посещения Кунсткамеры. Кино, как и любое искусство, далеко не всегда буквально; оно представляет собой простор для экспериментов, прибегает к различным художественным средствам, чтобы выразить в самых невообразимых сентенциях все то, что присуще всем людям.

Страх смерти. Осознание ее неизбежности. Попытки придать жизни различные смыслы, оттенки - от святости до разврата, от любви материнской к страсти и одержимости. Эти вещи не так уж и противоположны, все они - воплощение неразрешимого вопроса о смысле существования любого человека в этом мире, и насколько необходимы, настолько же искусственны.

Кино должно шокировать. Провоцировать зрителя, заставлять его погружаться в то или иное эмоциональное состояние. Данной картине это удается, при просмотре испытываешь страх, соблазн, легкий шок, сострадание, ненависть, любовь. После просмотра все действия героев представились мне совершенно бессмысленными. Они напоминали судорожные попытки немного развлечься перед смертью, которая, как мне показалась, является для главной героини не просто неизбежностью, но практически самоцелью.

'Моя мать' сочетает в себе отличную игру Изабель Юппер и Луи Гарреля. За год до этого он исполнил главную роль в 'Мечтателях', здесь же он создал совершенно другой образ, несмотря на некоторые сходства этих двух картин. Изабель как всегда неподражаема. Фильм не лишен красоты. Эстетика отвратительного. Остроты эмоций нет, фильм протекает плавно, оставляя после себя послевкусие задумчивости. С 'Сало' это, конечно, не сравнить, как тут писали. По сравнению с 'Сало' этот фильм просто детский сад, и в плане средств выразительности, и даже в плане темы.

8 из 10

Фильм о том, как мать и сын пересекают запретную черту и входят в ужасающую и шокирующую фазу любовных отношений. Кроме Изабель Юппер наверно некому было играть такую неординарную, чрезвычайно странную и ненормальную роль. Зачем она все время соглашается играть таких странных женщин? Для меня это будет всегда загадка.

Кино европейское. Его снимали четыре страны, но привкус французского кинематографа чувствуется больше всего. 'Моя мать' - творение, которое не может не шокировать и не обескуражить своим безумным сюжетом любого нормального, адекватного человека.

Главный герой Луи Гаррель прямо рожден, чтобы играть такие странные роли. Он актер крайне с необычной внешностью и часто не вызывает симпатию у зрителя.

Не буду советовать смотреть фильм 'Моя мать'. Это кино очень странное и не для всех. Я смотрел его исключительно только из-за Изабель Юппер. Роль ужасной матери для меня входит в список самых шокирующих ее ролей. Ее героиня совсем не мать, а нечто иное: что-то мрачное и недостойное иметь детей…

5 из 10