Призрак оперетты
Фильм Джоэла Шумахера, как известно, экранизирует ни в коем случае не роман Гастона Леру, одну из интерпретаций сюжета Красавицы и Чудовища. Честнее всего роман на экран могло бы перенести – и перенесло – кино немое, вещь близкая по времени, оттого и по духу, вещь насколько глубокая, настолько и выпуклая из-за необходимости пантомимы, некоторого преувеличения внешнего выражения чувств. Роман Леру – готическая страшилка, немного детектив, немного мещанское развлечение, но живая боль и оригинальность вечного сюжета делают его настолько серьёзнее детектива или развлекательного чтива, насколько опера серьёзнее рядовой оперетты, Легара трогать не будем. Фильм-мюзикл тоже мещанское развлечение; но в нём есть музыка, превосходная для своего жанра, в нём есть очарование. Трижды спектакль: матрёшка театров в театре. Обеднение неизбежно: обычная экранизация жизни много теряет по дороге, здесь же – игра игры; невольно вспоминаешь прогулки героев, Кристины и Рауля, по роскошным садам из картона. И всё же это обеднение нежное и тревожащее.
Опера – это серьёзно; это труд, школа, традиция, напряжение сил всех участников любого спектакля, включая зрителя. Мюзикл – это укол шампанского в вену; вроде и чувствуешь по-первости лёгкое насилие над собой, но потом растворяешься слёзно и умиротворённо в горько-сладостных галлюцинациях. Признаваться в любви к этому фильму немного стыдно точно так же, как признаваться в том, что нравится влюбление, эти томительные моменты, полные горячих блудных мыслей. Цель фильма-мюзикла – опьянение, ослепление, оглушение. Сердце фильма, огромный флешбэк, начинается с воспоминательного водружения грохнувшей некогда люстры на место, и с этой точки подъема, заливания экрана ярким светом громадной жирандоли, цветом молодости, начинается постоянный подъём градуса, подъём страсти, предварительные ласки, влекущие к яркой завершающей точке и, возможно, опустошению потом.
Призрак Оперы – личность слишком сложная, его (оперную) партию учить долго, тяжело, опасно для психического здоровья. Сплав гения и злодея, существо, чьё внешнее уродство изуродовало и душу его, и путь. Существо асексуальное – его любовь была жаднее плотской, ему нужна была жена, а не любовница, жизнь, а не утехи. И всё же его маска была большим, чем прикрытие уродства: Психея любила заведомо прекрасного Амура, но его невидимость сводила на нет наличие любой внешности; дело в душе, в душах, в родстве того, что выходит за границы тела. Кристина Оперы – душа музыки, телесная оболочка которой всё же побеждает. Кристина Оперетты – Белоснежка, мечтающая о принце, с волосами под жемчужинки, с телом под белое платье, с голосом под песенку о девичьих грёзах, какая там Маргарита. Композитор одобрил её сам, тонкую и сладкую Эмми Россам, точёную девочку, с такими распахнутыми глазами и полуоткрытым ртом пролетающую эти коридоры зазеркалья Шумахера-Кокто с руками-подсвечниками. Призрак Оперетты – трагический красавец за вычетом половины лица, поистине торжествующий Дон Жуан, вышедший из своего персонального ада, чтобы рискнуть и проиграть. Для Призрака Оперетты внешность и голос Джерарда Батлера, без глубокоголосого дублёра, идеальны: болезненно (и страшно сексуально) низкий голос, руки, жадно скользящие вдоль тела вожделенной девочки, сильное, крепкое тело, уродство, почти украшающее; полная противоположность аристократичному и тонкому де Шаньи – Патрику Уилсону, кажущемуся даже менее витальным, чем его роковой соперник.
Хозяева театра, примадонна Карлотта, статисты – комичны, лирические герои романтичны, побочные смерти так мгновенны и ничтожны, что не успевают как следует ошарашить. Время действия фактически попадает на военные годы, но вместо войны – маскарад. Все номера мюзикла Уэббера отыграны, кульминационные точки – зазеркалье, сцена на кладбище, триумф и падение Карлотты (а позже и люстры), последний спектакль с похищением. Шестнадцатилетняя актриса в роли шестнадцатилетней героини, актриса, уже заметно повзрослевшая к концу съемок, обретшая повадки сексапильной и здравомыслящей женщины. Кульминация с разбитыми зеркалами, уплывающей парой в лодке, торжеством девичьей практичности ли, настоящей любви ли, ибо там, где торжествует романтика, и красота может проиграть уродству. Нежность выигрывает у страсти, у порыва, у безотчётного движения навстречу двух безумных душ, двух гениев музыки. Только юное сердце зрительницы замечает несколько секунд проигрыша, когда фигуры Кристины и Призрака – ещё минуту, и сольются. Волшебство неслучившегося, невозможного.
Волшебство, ибо выложились все. Гастон Леру некогда изучил оперный театр, всю его поднебесную и подземную вдоль и поперёк. Эндрю Ллойд-Уэббер выложил нотами страсть к великолепной музе, Саре Брайтман. Нежная Эмми-Кристина, скованная корсетом до вынужденного голодания, в партии жертвы Дон Жуана сгорала от страсти и боли. Джерард Батлер научился попадать в ноты. Люстра, сверкающая хрусталём, была заказана у Сваровски, и декорации театра пожирал настоящий огонь. Кто после этого бросит камень в это певучее, сладкоструйное, сияющее бижутерийное сокровище?
Может быть, и плакать не хотелось бы, если бы не обрамляющее цветное действо потускневшее мементо мори, слишком правдивое для развлечения зрелище инвалидной коляски, прощального обмена взглядами двух стариков, мир которых стал чёрно-белым, театр которых давно рассыпался и распродается с молотка, - Рауля де Шаньи и Мег Жири с лицом Жири-матери, не только лицом, но и судьбой (тайной любовью?) Боль старости и заставляет принять, воспринять эту опереточную чрезмерность; может быть, мюзикл – это молодость, когда всё, даже горе, вот так монументально, раскрашено, невзаправдашне, грандиозно преувеличено, сентиментально и под музыку, да под какую музыку!.. Фильм Шумахера будет казаться пошлым, наверное, если смотреть его трезвым взглядом; будет казаться прекрасным, если смотреть его тайно, в одиночку, в розовых 3D-очках. Тогда можно и плакать, не стесняясь. Всякая вынесенная на публику история страсти – такая же нелепица, пошлость, как красная роза с чёрной лентой на могиле; но для одного-единственного, смотрящего её наедине со своими, только своими воспоминаниями или мечтами, – святое переживание. Главное – никому, никогда, ничего не рассказывать. Никому, никогда, ничего.