Жестокая сказка набожной Америки
«Ночь охотника» стоит готическим особняком на просторах послевоенного Голливуда. Кодекс Хейса по-прежнему в силе и не пропускает в широкий прокат излишне откровенные и нелицеприятные фильмы. Однако данная работа многим верующим и сейчас может показаться богохульством и камнем, брошенным в институт церкви. Ведь устами проповедника и лжепророка мир обволакивается ложью, христианство подрывается изнутри лукавым, который отправил душегуба и серийного убийцу охотиться на овдовевших матерей. Всему виной широкоплечий красавец с рок-н-рольным лоском и бархатным голосом, исполняющим церковную песню Leaning on the Everlasting Arms, которая тянется через весь фильм, как кровавый след греха и, о амбивалентность, разливается лучами надежды. А набожные жители небольшого городка, как например супруги Spoon, показаны безнадежно глупыми, словно их критическое мышление пришиблено распятием.
Визуально и концептуально «Ночь Охотника» наследует немецкому экспрессионизму: первозданные стихии добро и зло встречаются в схватке, которой нет конца. Интересно с этой точки зрения начало фильма: события помещены в нарративную рамку, в которой Миссис Купер на фоне космоса рассказывает детишкам притчу о разгуливающем на земле зле. Купер возвышена тут до уровня рассказчика-бога. За этим следует божественный зум, когда снятые с вертолета планы постепенно приближают зрителя к грешному миру и знакомят с проповедником Гарри — с его передвижением от преступления к преступлению и «прямодушным» диалогом с богом. Если не брать спроецированную в космос Миссис Купер (библейская мудрость во плоти), то приходит на ум концепция деизма: творец однажды сотворил мир и тут же отошел от дел. Максимум, на что он готов — одолжить нам свой зоркий мета-глаз. Из этого напрашиваются следующие выводы: покинутость человечества, своего рода сиротство, как у мальчика и девочки в фильме, и вера в свои собственные силы, чтобы двигаться дальше.
К этому присовокуплено нечто глубоко американское: религиозные и пуританские корни США и карательная система правосудия — зло нельзя искоренить, но его можно поджарить на электрическом стуле. Режиссер Чарльз Лотон замахнулся на нравственную панораму Америки, где веревка на виселице — маятник общественного настроения, — и он не промахнулся. Это прекрасно видно ближе к началу картины, когда тюремщик после тяжелого рабочего дня стоит у кровати своих детей и смотрит на них с тоской — косой склейкой наложен следующий кадр, в котором дети дружно поют песенку о висельнике.
<b>Раздирающая любовь ненависть
</b>Проповедник-манипулятор двулик и прекрасно это понимает. Он пародирует зло, намеренно переигрывает. В этом отношении психопат в облике проповедника занимает почетное место в пантеоне злодеев американского кинематографа. Набитые на пальцы Гарри слова love hate символизирует бинарную мораль, разорванную на непримиримые полярности. Ненависть к женщинам и нож в кармане, каждый раз издающий треск порезанной ткани, словно эрекция, отсылают к тому же Джеку-потрошителю из «Ящика Пандоры» Пабста, который был импотентом и компенсировал эту дисфункцию эрзац-сексом (удары ножом по жертве).
Возвращаясь к культовой татуировке на костяшках священника, в английской разговорной речи существует слово lovehate — это что-то вроде синтеза, так как одно слово служит емкостью, примеряя тот самый онтологический антагонизм, который в лице проповедника разгуливает припеваючи. У Гарри любовь и ненависть непримиримые оппозиции. В сцене решающей сватки между Миссис Купер и проповедником возникает волшебный момент, когда к выжидающему свои жертвы и поющему Гарри (все та же Leaning on the Everlasting Arms) присоединяется голос праведной старушки, — добро и зло слились в унисон.
Отдельный интерес представляет «непоколебимая вера» Гарри, его панибратский диалог с богом, где последний предстает как пахан, подкидывающий идейки. Примечательна сцена, в которой проповедник сидит за решеткой в окне тюремной камеры и обращается к богу, сложив руки в молитвенном треугольнике. При этом он сжимает нож, указывающий на небеса. Этот острый треугольник является психопатическим лейтмотивом, угрожающей светотенью, которая появляется в эпизоде убийства матери и над кроватью мальчика Джона в другом месте.
Над всем фильмов витает сказочный флер. Отсюда и рождается предположение, что эта история — лишь сказка о Синей Бороде, рассказанная Миссис Купер малышам. Сказочное прочтение призвано скрадывать весь творящийся ужас на экране. Участь матери, Виллы, это чернейшая репрезентация домохозяйки в глубинке. Путем манипуляций проповедник окончательно стирает ее личность. Значительная доля черного юмора отведена ослеплению Виллы — она уже всеми мыслями на том свете. Например, трагикомичный момент, когда она находит в пиджаке Гарри нож и с влюбленной улыбкой произносит «мужчины».
Проповедник играет с лабильной психикой матери. Хрестоматийным манипулятивным тропом является сцена, в которой Гарри приказывает Вилле стать перед зеркалом. Здесь вспоминается лакановская модель стадии зеркала: «я» зажато между своим отражением (другого) и довлеющим за спиной символическим порядком (большого Другого) — в данном случае эту функцию выполняет Гарри, внушающий ей отвращение к собственному телу и жизни. Вызванная таким образом отчужденность убийственна. Из этого следует «мученическая» смерть матери, принятая из рук психопата-спасителя. Мать лежит на кровати в остром треугольнике света — поза агнца на заклание. Учитывая экспрессионистскую постановку сцены сравнение с Элен из «Носферату — симфония ужаса» Мурнау так и напрашивается. Сама спальня находится под треугольной крышей и по обе стороны изрезана этой тревожной фигурой. Гарри склонил голову набок и воздевает руку к лунному свету, внимая зову охотника. Это разбухший импульс убийцы, грация лунатизма.
Положение детей можно объяснить печатью зла, наложенной на семью ограблением отца (на самом деле это печать Великой Депрессии, социально-экономический контекст фильма). Джон дает отцу клятву — это инициация пути героя. Джон и его сестричка лишены детства и родителей. Круглые сироты, которые должны пробиться к свету, спустившись по течению реки к искуплению. Деньги, зашитые в куклу, лишь подчеркивают греховность мира. Фильм можно условно разделить на три части: 1. приход зла в мир и его торжество 2. путешествие по реке / спасение 3. сопротивление добра и его торжество.
Первая часть жестока и обличает набожность, живущую по соседству с ханжеством и лицемерием. Побег по реке во второй части — это сказочная интерлюдия. Под перекличку сверкающих звезд дети спят и показаны во всей своей уязвимости. На том берегу их ждет очищение (Миссис Купер вымоет их в огромной лохани). Пожилая леди является мировой заступницей детей, образцом чистой веры. Она напоминает знаменитую гриффитскую аллегорию в начале «Нетерпимости» — мать-время, сидящая у «бесконечно качающейся колыбели», — в случае боевитой Миссис Харпер это кресло-качалка и ружье на коленях. В заключительной части зло уже карикатурно, словно черт, которому пустили пулю в задницу (раненый Гарри, махнувший с комичным криком через забор). Зло растворилось, как страшный сон. Концовка смотрится как нравоучительный довесок, притупляющий тот острый треугольник, тот нож психопата, который скребется в окно детской комнаты.
