In the end, what we regret the most are the chances we never took © Frasier Crane
Сколько бы мы ни говорили о деструктивности сожалений о прошлом, о мертвых декорациях, давно покинутых прежними его обитателями, о важности будущего в сравнении с прошедшим, все мы, независимо от пола и возраста, периодически переносимся мыслями в прежние дни и сожалеем об упущенных возможностях. Достаем коробку с запыленными пластинками, берем одну, заезженную, покореженную, любимую, помещаем под иголку шипящего проигрывателя марки «память», и мазохистически сводим себя с ума мучительными повторами кратких эпизодов нашей жизни, самых ярких, волнительных, но, увы, завершенных по вине нашей собственной глупости или непреодолимых внешних обстоятельств.
Мы вспоминаем людей, которых мы любили и которые любили нас, погибших или давно живущих собственной судьбой, плачем от бессильного горя, задаемся вопросом «как могло так случиться?» и с высоты возраста и горького опыта осознаем важность тех или иных моментов нашей жизни, которые тогда казались самыми обычными, а на поверку были ключевыми и определяющими весь ее дальнейший ход. Первая неправильно застегнутая пуговица... Но молодость — ветреность, непостоянство, несерьезность, слепая вера в то, что перед нами распростерта целая вселенная возможностей, и мы, как на фуршете, вольны брать все, что захотим. Не нравится — бросаем, оставляем позади, тянем руку за следующим, мчимся вперед без оглядки, не ценим то, что имеем и самонадеянно считаем - щедрая на подарки судьба вновь и вновь будет одаривать нас шансами на счастье, только выбирай. Но мы ошибаемся.
Степенная, неторопливая, печальная картина Лайоша Колтаи «Вечер», эмоциональной палитрой напоминающая теплые летние сумерки - отголоски прошедшего лета как времени года, так и времени жизни — устами старой женщины на пороге небытия напоминает нам о простой человеческой мудрости «цените каждую возможность стать счастливым, и если вам повезло схватить такой момент, сжать в объятьях человека, который хотя бы мгновение заменил вам целый мир, не отпускайте его. Не откладывайте жизнь на потом, не уповайте за завтра, где, как вам кажется, все будет лучше и волшебней. То завтра, о котором вы грезите, может так и не настать». Энн Грант в исполнении Ванессы Редгрейв, умирая на руках двух взрослых дочерей, вспоминает события своей молодости, один-единственный уик-энд в коттедже у моря, который, как она понимает теперь, был самым важным и счастливым из всех. А человек, с которым она встретилась на деревянном причале и с которым провела два следующих дня - мечтой, песком просеянной сквозь пальцы.
60-е годы. Студентка университета Энн, брюнетка с лучезарной улыбкой, приезжает на свадьбу подруги. В белом доме у моря царит суета — взволнованная мать невесты занята последними приготовлениями, брат невесты Бадди, щеголеватый юноша с заразительным смехом и неизменным бокалом виски в руках, танцует на веранде, празднуя жизнь, подружки невесты примеряют платья наверху, а сама невеста, Лайла, нервно теребит браслет и отстраненно смотрит вдаль, на искрящуюся воду и крошечную фигурку парусника на горизонте. Там, под парусом, Харрис. Человек, из-за которого Лайлу накануне свадьбы терзают мрачные, навязчивые мысли о правильности выбора. Харрис, с которым через полчаса Бадди познакомит свою подругу Энн, и Энн поспешно удалится в дом в попытке скрыть внезапное смущение. Харрис, из-за которого невеста разрыдается в последний раз тем вечером под пьяный хохот гостей и шлягеры певицы Пегги Ли. Харрис, из-за которого Бадди, болтун и весельчак, никем не принимаемый всерьез, сбросит маску поддельной беззаботности и признается в перебродившей, перегнившей, многострадальной влюбленности, которую трагически не мог все это время выразить. Харрис...
По мере продвижения вперед цветовой фон истории заметно меняется. Как утро уступает место вечеру, меняя облачение с ослепительно белого на багряно-красный, так ощутимо изменяется характер течения событий. В затухающем предзакатном свете, в остывающем после жаркого дня летнем воздухе, в душистой земле и траве, во взглядах женщины и двух мужчин уже сквозит нетерпение, одновременно - предвкушение и опасение того, что неминуемо грядет, вот-вот настанет и перечеркнет вчера, как мгновенно упавшая ночь. Уже звенит тревожный колокольчик, но Энн, решительная, дерзкая, счастливая, его еще не слышит.
Каждый участник условного любовного четырехугольника в фильме воплощает собой определенный архетип, совокупность заблуждений и прописных истин - явлений, которые наблюдаются в любовной жизни каждого из нас. Бадди — это трагическое промедление, которое мы допускаем из страха быть отвергнутыми, «несвоевременность - вечная драма», сокрытие подлинного чувства под маской бесшабашности, которая со временем становится единственным лицом. Лейла — это смирение, жизненный выбор по принципу «любить надо тех, кто любит нас». Энн — эгоизм бесстрашной, слепой и всесильной первой любви, которая походя жестоко топчет чужие сердца. Харрис... Герой Патрика Уилсона по традиции не выражает ничего и ничего конкретного собой не представляет. Он просто есть. Какой он? Что он чувствует? Чем руководствуется? Красивый. Сдержанный. Пассивный. В то время, как Энн с Бадди - огненные знаки, эмоциональные, живые, готовые драться, Лайла с Харрисом — это вода. Ее течение определяется ландшафтом, обстоятельствами. Энн упускает ключевой момент, пускает все на самотек и полагается на волю случая, а Харрис... он идет туда, куда несет людской поток, чтобы потом, спустя пять лет, под дождем, у такси, промямлить жалкую высокопарную фразу о звездах. <i>Сравните выражения их лиц в том эпизоде</i>, лицо Клер Дейнс и физиономию Уилсона!
В картине Колтаи несоразмерно много выдающихся актеров с крошечными, но весомыми ролями. Пускай мгновенье, но они блистают, однако ярче всех горят и тлеют Денси и моя любимая Эклерка Дэйнс. Угловатая, экспрессивная, очень искренняя Клер, которой я любуюсь уже много лет, особенно в Stage Beauty и недавнем Homeland.
Этой ностальгической картине, при всем ее очаровании и крепком актерском составе, я не могу поставить высший балл, спотыкаясь, возможно, о собственное «нетерпение сердца». <i>Слишком</i> много, <i>непропорционально</i> много и <i>невыносимо</i> много экранного времени в фильме уделено умирающей Энн Грант в сравнении с показом героини-юной девушки. Слишком часто зрительскому взору гигантским крупным планом представляется изрезанное морщинами квадратное лицо столетней Редгрейв, ее слезящиеся глаза, узловатые пальцы, тонкие сухие губы, слюна и прочая атрибутика старости. Слишком много галлюцинаций, бреда, кашля и бесед с зачуханными дочерьми, одна из которых, героиня Тони Коллетт, противна мне до рвотных спазмов. Омерзительнее существа я не знаю. В сравнении с Коллет даже Тильда Суинтон - знойная красавица, мечта поэта. Слишком много тусклой, серой будничности в сравнении с кратким праздником жизни. Возможно, с позиции метафоричности подобное соотношение и правильно, однако для меня, для зрителя - невыносимо утомительно. На 2 минуты яркого, лазурного флэшбека приходится по 20 - удручающих метаний полуживой старухи.